December 7th, 2009

Я

СПАСИБО

Я хочу поблагодарить всех, кто меня поддерживает сейчас. Всех, кто откликнулся на призыв моей подруги Ирины (ник на Еве - Дюймовочка). И хотя маме эти деньги пригодиться не успели - для нее было очень важно знать, что огромное количество людей не осталось безразличными к нашей беде. Раньше, случайно узнав, что я помогаю кому-то - детдомовским ли детям, онкобольными ли, она считала мое поведение блажью. Типа, этим можно заниматься только когда своих денег куры не клюют и развлечь себя больше нечем. Я думаю, она успела пересмотреть свое отношение к "блаженным". Во всяком случае, возвращаясь с очередного обследования, она явно ждала откликов с форума, которые я ей зачитывала. И она совершенно явно была потрясена, когда я рассказала ей, что на замечательную клинику Нейровита, куда я ее перевезла незадолго до ее смерти, мне помогали собрать деньги множество людей, ижвущих в разных концах земли.

Собственно о деньгах. Я написала о своих планах на Еве, хочу спросить разрешения и у жж-друзей, поддержавших нас не только морально, но и материально. Ни один рубль из того, что поступило на счета за те страшные для меня 4 дня, я потратить не успела - мама прожила слишком мало, чтоб я успела вытрясти все свои накопления. Пополнять квартирные накопления деньгами, данными на спасение жизни, я не могу, считаю это аморальным. Ибо квартира - не жизненная необходимость, заработала на нее один раз - заработаю и второй. А люди, как я понимаю, из сострадания нужное от себя отрывали, ибо олигархов в кругу моих знакомых и друзей не водится.
Поэтому я решила направить деньги на цели, которые для них были предназначены изначально.
В раздел "Адресная помощь" на Еве обратилась 23-летняя девушка, Тупикина Аня. http://eva.ru/topic/169/2031600.htm
Диагноз - спинально-мышечная амиотрофия. Это тяжелое генетическое заболевание, которое ведет к постепенной атрофии мышц. Заболевание осложнено прогрессирующим сколиозом. Девочка живет в постоянной боли.
В России таким больным как она помочь не могут, зато это лечение более-менее успешно практикуется в Финляндии. На сегодняшний день необходимо набрать сумму хотя бы на первую поездку на консультацию - это порядка трех тысяч евро. Этих денег у Аниной семьи нет - кто в регионе может столько зарабатывать, особенно если Анина мама одна, как я поняла, тянула двоих дочерей, одна из которых тяжело больна. Часть денег я уже ей отослала. Надеюсь, никто из тех, кто помог мне, не обидится, если я отошлю ей остальные деньги.
Впрочем, если есть другие пожелания - пожалуйста напишите. Я отошлю их другим адресатам.
Я

12 ноября, четверг. День первый

После месяца обследований в Ярославле мама, наконец, приехала в Москву. За этот месяц я неоднократно просила ее уйти из ярославской клиники – делалось все очень медленно и главное – плановые анализы были не те, на основе которых делается вывод о типе рака и стадии заболевания. В итоге мама приехала с диагностированной второй стадией, но о типе рака мы так ничего и не знали. Зато местные онкологи горели желанием поскорее определить ее на операционный стол. На мой вопрос, какая тут может быть операция, если они не знают, что за опухоль, был дан гениальный ответ: вот разрежем – и посмотрим.
Я настояла на отказе от операции и срочном приезде в Москву.
12 ноября мама приехала. Несмотря на достающий ее кашель, выглядела она, как всегда, шикарно. Я не сомневалась, что мы справимся с той дрянью, которая поселилась внутри нее.
Я

13 ноября, пятница.

Я привезла маму в поликлинику на Каширке (РОНЦ имени Блохина) и отвела к доктору, с которым уже была назначена встреча. Сделан новый рентген, который показал наличие мелких опухолей рядом с основной. Плюс метазстаз в средостение (сердечная сумка) и предположительно – увеличенные внутригрудные узлы, т.е. возможно, что метастазы проникли в лимфу. Информация пугающая, но не отнимающая надежд на благополучный исход лечения.
Ей назначается узи брюшной полости на вторник.
Я

19 ноября, четверг. День восьмой

По результатам пункции ставят диагноз – аденокарцинома правого легкого. Учитывая что метастазы проникли в надключичный лимфоузел, операцию делать ни в коем случае нельзя. Показана химиотерапия.
Обследование, в отличие от ярославского, совершенно безболезненное и заняло ровно неделю.
В этот день мама впервые уехала в клинику без моего сопровождения, но уговорилась ехать на такси, чтобы не тратить силы, которых и так немного.
Я

20 ноября, пятница. День девятый.

Маме назначают первый курс химиотерапии на вторник.
В этот день от такси мама отказалась, желая сэкономить мои деньги. Итог – приехала никакая. Впервые за все время она отказалась от еды. Предположила сама у себя раковую интоксикацию. Я не поверила, за что не могу себя простить.
Я

21 ноября, суббота. День десятый. Начало кошмара.

Мама с утра не может встать. Она говорит, что до химии не дотягивает – в таком состоянии, как сейчас, она просто не доедет. Жалуется на тошноту, одышку, отказывается от еды. Похоже, и впрямь раковая интоксикация. Я почему-то раньше думала, что она имеет место, когда опухоль гибнет в результате химии или лучевой терапии.
К вечеру у нее резко падает давление, дышать ей совсем трудно, ноги синеют и, наконец, она уговаривается на вызов скорой, которая увозит ее в 40-ю больницу на ВДНХ.
Я

22 ноября, воскресенье. День одиннадцатый.

Я приезжаю к маме с утра. Меня не пускают – нет пропуска, а оформить его может только лечащий врач, который будет в понедельник. Сначала я реву от бессилия, но потом соображаю дать охране 100 рублей. Меня пропускают.
Мама лежит в коридоре, под самой форточкой, т.к. в палате дышать она совсем не может, а кислородной маски для нее найти не могут. Предложили подышать кислородом з какой-то ржавой трубы - маму закономерно вырвало от этой мерзости.
Я отлавливаю доктора, который, не стесняясь маминого присутствия на мой вопрос, что с мамой, отвечает: УМИРАЕТ ВАША МАТЬ.
Оказывается, ее уже успели свозить в реанимацию, где реаниматолог ей в лицо заявил, что лечить ее уже поздно. В реанимацию ее не взяли, вернули на креслице в коридоре.
До сих пор не могу себе простить, что после этого оставила ее там еще на две ночи, но что я могла решить в выходной день? Разве что сбегать в медтехнику на ВДНХ и купить ей кислородообразующий аппарат, раз в больнице даже маски для нее не нашлось.
У меня осталась надежда на то, что в понедельник ее осмотрят онкологи (в больнице три онкоотделения) и, наконец, окажут ей квалифицированную помощь.
Мама, которая изначально воспринимала свой диагноз как приговор, спросила:
- Ну теперь-то ты видишь, что это уже все, я ухожу?
- Нет. Просто это плохие врачи. Завтра прийдут вменяемые, они тебе помогут.
Я

23 ноября, понедельник. День двенадцатый

Меня опять не пускают к маме – на этот раз и взятка не помогает. Я пытаюсь узнать как она, меня отсылают в справочную, где написано «состояние удовлетворительное». Я ору: какое удовлетворительное, если она даже говорить не может?
Меня посылают к врачу, до которого не дозвониться, потому что в клинике отключены все телефоны. Я снова кричу, что если меня сейчас же не свяжут с лечащим врачом и не пустят к маме – я подниму на уши департамент здравоохранения и прокуратуру. Это клиника, говорю, или концлагерь? Телефон горячей линии тут же дали друзья.
Врач через полчаса вышла ко мне лично. Сказала, что онкологи маму уже осмотрели и вынесли свой вердикт – химию делать поздно, единственное, что можно для нее сделать – перевезти в хоспис. Я не верю – еще 3 дня назад такая серьезная клиника как РОНЦ признала, что химию проводить можно. На что мне отвечают, что рак именно так и протекает – срыв случается неожиданно, после него человек быстро гаснет. В мамином состоянии химию она не перенесет. Я рыдаю и прошу пустить меня к маме.
Меня пускают, но пока я дошла – маму увезли-таки в реанимацию. Там ей должны откачать жидкость из сердечной сумки, чтоб облегчить ей дыхание.
Я жду ее весь день. Часов в 6 вечера мне говорят, чтобы я шла домой – маму оставят в реанимации, куда мне нельзя. Я испытываю одновременно и облегчение, и досаду. Облегчение – потому что в реанимации что ни говори, условия лучше, там хоть кислородная маска для нее нашлась. Досаду – потому что так и не успела ее увидеть, не знаю, действительно ли ей там лучше.
На всякий случай решила еще подождать. И не напрасно – маму все-таки привезли. Она увидела меня, заулыбалась через силу.
- Оленька, как я рада тебя видеть! Ты для меня как реаниматолог, только лучше, потому что добрый. У тебя глаза красные, моя девочка. Ты наверное не спишь совсем?
Я не хочу говорить, что глаза у меня красные не столько от недосыпа, сколько оттого, что я полдня ревела, потрясенная приговором.
- Да, мамуль, боюсь засыпать. Вдруг я засну, а за тобой в это время плохо смотреть будут, - пытаюсь я пошутить.
-Так ты что, по ночам за ними подглядываешь?
-Ага.
Мы прощаемся, я обещаю приехать утром, чтобы уже ее не оставлять, пока не прояснится ее состояние. Этим врачам я не верю. Или не хочу верить.
Позвонила маминой сестре, попросила приехать на помощь. Ира просит отсрочки до конца ноября. И тут я истерично выдаю свой подсознательный страх:
- Ира, приезжай срочно, до конца ноября мама может не дожить!
Ира рыдает и обещает приехать.
Одна из новых подруг по Еве рассказывает о клинике Нейровита, находящейся на территории вожделенного РОНЦ. Говорит, что если у мамы есть хоть малейший шанс выкарабкаться – то помочь ей смогут только там. Если шансов нет – то там помогут не мучиться перед смертью. Дает все телефоны. Я обдумываю предложение, но не решаюсь что-то затевать на ночь глядя. К тому же я еще надеялась что смогу перевезти ее в больницу № 11, где по отзывам, очень хорошее симптоматическое лечение, после которого, как я надеюсь, мама будет в состоянии пойти на химию.
Я

24 ноября, вторник. День тринадцатый.

Я приехала к маме, затаренная самодельным гранатовым соком и клюквенным морсом, как она просила. Последние дни это – ее единственная еда. Мамы нет, ее увезли на процедуры. Привозят посеревшую старушку с синими конечностями и сморщенной кожей. Мама лежит с закрытыми глазами и кажется, ничего уже не слышит.
Я тихонько ее зову: Мамуль!
Мама открывает глаза:
- Оля, сделай что-нибудь, чтоб я поскорее ушла. Я больше так не могу.
В этот момент я понимаю, что больше думать и гадать насчет перевода нельзя. Устраивать в 11-ю больницу – это дело нескольких дней. А увозить маму надо уже сейчас, держать ее лишнюю минуту в этом заведении – уродство.
Я глажу ее по руке
- Мамочка, потерпи еще чуть-чуть. Я сейчас вызываю скорую, они тебя увезут в очень хорошее место.
Я вызываю коммерческую скорую, ибо обычная, боюсь, маму бы в ее состоянии просто не взяла, и заказываю перевозку в Нейровиту, где нас уже ждут. С этого момента маму больше никто не заставляет двигаться, если ей больно или сил нет – прибывшие врачи аккуратно укладывают ее на носилки, хотя мама по привычке попыталась, сжав зубы от боли, переползти на них сама. С этого момента мама больше не лежит, брошенная врачами, уверенными, что раз ей не помочь – нечего и силы тратить. С этого момента у мамы всегда есть кислородная маска с необходимым количеством чистого, а не ржавого из трубы, от которой рвет, кислорода, а капельницы ей ставят те, которые реально помогают облегчить состояние, а не те, которые ставятся непонятно для чего, от которых маме только хуже.

Самые яркие впечатления об этом дне:
Я бегаю по больнице (отвечая на многочисленные звонки новых друзей, спрашивающих о состоянии мамы, я вынуждена была отбегать от нее на безопасное расстояние за пределы ее зоны слышимости)названиваю, то в Нейровиту, договариваясь о приеме мамы, то в скорую, то поторапливаю завотделением поскорее подготовить документы на выписку, параллельно со всем этим присматриваю за мамой и уговариваю, что осталось потерпеть совсем чуть-чуть... Полчасика... двадцать минут... десять минут... врачи уже приехали и поднимаются в отделение...
Рядом сидит пожилая женщина-техничка и тихонько плачет, глядя на нас с мамой.

я сижу в машине реанимационной бригады около мамы, мы едем на другой конец Москвы. Мама лежит под капельницами и наконец-то более-менее свободно дышит. Машина то и дело ныряет в тоннель, поэтому в салоне полумрак, в котором мельтешат тоннельные огни.
В голове одна мысль: в этот день маме должны были начать химиотерапию в РОНЦ, а вместо этого я ее везу туда умирать.

По приезде маму сразу увозят в реанимацию, а меня – в договорной отдел. Я отдаю им всю наличку, которую успела забрать из банка. В какой-то момент мне плохо от озвученных расценок на их услуги, потому что я понимаю, что надолго этих денег не хватит. У меня есть деньги еще в одном банке, но и этого при тамошних ценах хватит на 2-3 дня.
Но страх уходит, когда я поднимаюсь к маме и вижу, как за какой-то час улучшилось ее состояние. К тому же мне звонит подруга и, узнав наши дела, обещает организовать сбор помощи в специализированном разделе сайта Ева.ру. Это дает мне основание надеяться, что денег мне хватит хотя бы на время, пока маму не выведут из кризисного состояния. И что ее не выставят на улицу в состоянии, в котором она не то что ходить – сидеть не может.
Меня пускают к маме на 15 минут. Лицо все еще бледное, но не серое и не зеленое.
-Мамуль, ну как, тебе тут получше?
- Конечно лучше, Оленька, - улыбается мама. Берет меня за руку. – Милая ты моя девочка!
Надежда на благополучный исход вспыхивает последний раз, когда доктор из Нейровиты обещает, что если мамино состояние удастся стабилизировать – химию, которая должна была бы начаться в этот день, ей все же организуют, хоть и с некоторым опозданием по срокам.
Я

25 ноября, среда. День четырнадцатый

Утром приехала мамина сестра, Ира. Я ее встретила, и сразу же с поезда повезла к маме.
Уж какие у них были ужасные отношения последние годы, а увидев ее, мама разрыдалась от радости.
Врач сказал, что у мамы тяжелейшая пневмония, начался септический процесс. Предупредил, что ей колют дорогущий антибиотик, меронем. Пребывание в ПИТе с учетом всех процедур обходилось ок. 40 тыс. руб. в сутки. Я сказала, что деньги изыщу – главное чтоб маму подняли на ноги. Доктор обещал делать все что можно.
Зашла к маме – несмотря на то, что самочувствие ее было неважным, моральное состояние было куда лучше чем в 40-й больнице. Персонал вел себя так, словно не сомневался в мамином выздоровлении, заряжая этой уверенностью и маму.
Я

26 ноября, четверг. День пятнадцатый

В этот день впервые за несколько дней я поехала с утра на работу, а не к маме. А в клинику поехала Ира – с домашним бульоном, компотам и прочими деликатесами домашней кухни. Именно с Ирой состоялся разговор о перспективах маминого лечения.
Где-то во второй половине дня Ира мне позвонила и со слезами рассказала, что с ней беседовал какой-то профессор. Он сказал, что маме уже не поможешь – ресурсов у организма нет. Можно справиться с сепсисом и вылечить пневмонию, но с учетом того, что у мамы, как выяснилось имел место распад почек и печени – ее это лечение все равно не спасет. А главное – при таких внутриорганных изменениях не может быть речи ни о какой химии – эта процедура убьет ее наверняка.
Он пообещал, что маме будет обеспечен надлежащий уход, но посоветовал не делать бесперспективные, по его мнению, траты на лечение.
У Иры была истерика. Меня от сказанного обдало жаром, как три дня назад, когда я услышала подобный приговор впервые.
И я поверила, что профессор сказал правду.
Плакать больше не хотелось. Слезы будут потом, а сейчас меня волновал только один вопрос: мама знает прогноз?
Дай Бог здоровья этим врачам и медсестрам – маму от этой информации уберегли. Когда я приехала в клинику и увидела маму, вроде бы посвежевшую, вроде бы порозовевшую, но уже совсем не могущую дышать без маски, всю окутанную проводами, катетерами – даже тогда в поведении врачей ничто не выдавало сомнения, что мама обязательно выкарабкается.
- Доктор, ну что же я раздышаться-то никак не могу?
- Ну, а чего вы хотите. У вас в одном легком опухоль, в другом пневмония. Вот вылечим вам воспаление – тогда и задышите, - спокойным и уверенным голосом ответил Сергей Николаевич.
С момента, когда маму увезли в больницу, уходя от нее по вечерам, я каждый раз боялась, что приду утром – а мне скажут, что мамы нет. В этот раз чувство было особенно сильным – живой я маму вижу в последний раз. Почему? Тогда я не могла ответить на этот вопрос четко. Озарение пришло лишь на следующий день. Но мама строила планы на будущее, и сейчас главным для меня было именно это – я не хотела, чтобы она лежала в страхе и мучениях, ожидая смерти.
Я уже никогда не узнаю, что мама тогда чувствовала. Наверняка понимала, что все, конец. Но страх подавлялся нашей общей внешней уверенностью, что все будет хорошо.
Я

27 ноября, пятница. День последний.

Я снова пришла с утра на работу, но планировала через два часа уехать в клинику. И теперь уже оставаться с мамой до конца, сколько бы ей ни осталось. Что осталось немного, я уже не сомневалась. Я уже поняла, почему, вопреки правилам, Ире вчера разрешили просидеть в реанимации целый день вместо положенных 15 минут. И почему, когда приехала я, нам разрешили побыть с мамой обеим, хотя еще за сутки до этого входить разрешалось только по одному.
Наверное, именно поэтому, когда в 11-30 утра зазвонил телефон, и я услышала в трубке голос маминого врача, я уже поняла, что он сейчас скажет.

"Ольга Александровна, ваша мама умерла".